Избитое-наболевшее

- Колонка редактора -

Август, 2006

Вопрос о том, почему с такой легкостью запоминаются всякие глупости, еще ждет своих исследователей. Вот и у меня в голове накрепко засела одна фраза, услышанная по радио уже много лет тому назад. «А я, вообще, считаю, - изрек тогда отец-ведущий, - что говорить с сыном о Холокосте нужно с полным безразличием. Любой надрыв отобьет у него охоту слушать». Вот так: о Холокосте - с безразличием. Исторический факт-с, статистические данные. Перепись населения 39-го года минус перепись населения 45-го…

…Мне помнится, был «чудный» летний день, когда мы с Шмуликом, молодым раввином города Киля, что в Германии, по традиции, накануне субботы окунались в микву. Миквой нам служило Балтийское море – меньшей мы просто не нашли. Освежающе дул холодный ветер и часто моросил дождь. В машине, восстановив попадание зуба на зуб, Шмулик заговорил. «Вот… вот так каждую пятницу! И в субботу, когда надо будет сорок минут пешком идти в синагогу – тоже будет дождь. Вот сколько я здесь живу – почти каждую неделю то же самое. За то в воскресенье, когда этим надо в церковь или на пляж, будь спокоен, погода будет как на Гаити. Почему так?.. Не понимаю… Наверное, Всевышний не хочет ничем быть им обязан…»

Словом «эти» с характерной «любовной» интонацией Шмулик называл аборигенов, в смысле местных, то есть немцев. Должен признаться, что и мне курчавое слово «аборигены» легче и приятнее произносить, чем лязгающее «немцы». И все те несколько дней, что пять лет назад я провел в этой вылизанной стране, меня теребило неспокойное чувство. Щемящее недоумение от того, насколько у них все в порядке. Я говорю не о том порядке, который набил оскомину в разговорах о Германии, а о том, что у них «все путем». Мягкий прибалтийский климат, обычное европейское изобилие, ежедневная десятка на пиво от муниципалитета для бомжей – чтоб не попрошайничали; солнце блестит, птицы щебечут, трава зеленеет, сытые коровы пасутся возле автобанов… Но, идя по улицам, я думал о тех, что жили здесь раньше и мнили себя немцами «моисеева вероисповедания» или без вероисповедания, и чей пепел затем удобрил эту жирную землю. Вдруг я подумал, что страна эта напоминает мне сияющий витаминной сочностью огород, аккуратненько вскопанный прямо у кладбищенской ограды. И могильная гниль сочится сквозь кованную решетку времени и сквозь покосившийся заборчик «комплекса вины» и питает трупным соком цветущие грядки. И, глядя на розовые лица аборигенов, общавшихся со мной зачастую преувеличенно вежливо и доброжелательно, я думал о том, из кого (Б-же мой! Не «из чего» ведь, а «из кого»!) было сделано мыло, которым мылись их родители и деды. (Вам «мыло» уже тоже набило оскомину? Поменьше надрыва? Ну-ну…)

Эти аборигены не просто вежливы. Есть у меня дальний родственник, который со школы немецкий знает как родной, несколько раз приезжал еще в покойную ГДР и из всех, кого я там знаю, устроен лучше всех. Так вот, когда он как-то на работе обмолвился о том, что его мать еврейка, то лица сослуживцев, по его словам, тут же вытянулись, как у кошки, которая знает, чье сало съела. Они знают. Они помнят все. В отличие от «наших», приехавших в Германию. Нет, я вовсе не осуждаю тех, кто предпочел достаток в Германии российской нужде. Понимать – не понимаю, но осуждать – Б-же упаси. Я лишь говорю о «данцигском мыле», о котором они, то есть «наши», не думают и не помнят. Почти все, с кем я заводил разговор на эту щекотливую тему, говорили к моему содроганию: «Не знаю… меня это не волнует».

Интересно, когда такое перестает волновать, когда о таком можно говорить с безразличием, означает ли это только начало ассимиляции или это уже метастазная фаза? Боюсь, что вопрос риторический. Ведь пока еврей сохраняет хоть толику самоидентификации, ничто, даже «обилие» катастроф в нашей истории, не может заставить его с этим смириться и свыкнуться.

Почему Девятое Ава, день разрушения Храма – день нашей первой Катастрофы – был установлен мудрецами как день поста? Почему из года в год, вот уже две тысячи лет, этому дню предшествуют три недели траура? Не противоречит ли это духу иудаизма: с одной стороны – «служите Всевышнему в радости», а с другой – изнурение себя в пору длинных и жарких дней суточным постом и бесконечными траурными молитвами.

Не для того ли, чтобы в плоть и кровь нашу, взамен сгоняемого за этот день жирка, входило осознание того, что галут – изгнание – это болезнь, с которой мы не должны свыкаться, какой бы безоблачной нам ни казалась наша теперешняя жизнь. Чтобы каждая строка Плача Иеремии и каждая страница бесчисленных плачей, сложенных мудрецами поколений «веков мученичества» и праведниками, пережившими Холокост, заставляли нас помнить и не забывать каждую частицу пепла наших предков. Чтобы все мы: от немц… то есть, простите, от американцев моисеева вероисповедания до израильтян без вероисповедания кричали про наши холокосты, не скрывая искреннего пафоса ни от своих детей, ни от своего Б-га, некогда пообещавшего нам Избавление.

Что ж Ему мы, может быть, не в праве задавать вопросы «почему» или «за что», но в праве кричать: «До каких пор?!» От всего сердца, со всем надрывом.

р-н Эли Коган

Rambler's Top100